chechnya

9/10/08 – 10/10 

Грозный – это город-фантом. Кажется, что кто-то взял и выкинул на пустырь кучу новых домиков и одну большую мечеть. Улицы пустынные даже в светлое время суток, похоже, что в свежевыстроенных домах никто не живет. На проспекте Кадырова стоит двухэтажное здание с синими стеклами, на нем огромная надпись “Супермаркет”, а рядом въезд на подземную парковку.

Магазин, правда, закрыт и никогда не был открыт.

Зато на проспекте Путина, бывшем Победы, в любое время суток куча людей. Похоже, что все жители Грозного собираются тут. При этом, как часто бывает в кавказских городах, они ничего не делают. Некоторые, правда, трясут толстой пачкой денег на обмен или продают симки мегафона и билайна. Просто стоят, обычно на перекрестках, и смотрят по сторонам. Встречают и провожают тебя взглядом, потому что ты выглядишь по-другому.

Если стоят компанией, то часто что-то говорят вслед на чеченском. Вообще все говорят по-русски и очень хорошо. Еще они очень не любят фотографироваться, особенно люди с оружием, которых на улицах до сих пор хватает.

Особенно это удалось почуствовать Олесе, потому что она приехала в Грозный с двумя парами штанов. Нам удалось встретить только три женщины в штанах – все они были в возрасте и подметали улицы. Женщины здесь ходят исключительно в юбках (минимальная длина – чуть ниже колена), все накрашены и все на шпильках. Как они умудряются ходить по Грозному, где только центральные улицы асфальтированы, и кругом цемент и песок от строительства, непонятно. Потом мне сказали, что и я выгляжу неправильно, потому что в кофте с капюшоном и хожу в развалочку. 

Проспект Путина только что сдали строители, аккурат к дням рождения Кадырова (5 октября) и Путина (7 октября).

Все дома одинаковые, и вывесок еще нет, к дверям приклеены бумажки “опечатано администрацией Грозного”. Очень много аптек, два интернет-кафе, парикмахерские.

В продуктовых магазинах совсем нет алкоголя. Чтобы купить пива, я пошел куда-то вглубь улиц. Спросил у двух чеченцев, где тут можно найти магазин с алкоголем. Они очень обрадовались и повели меня под руки в магазин. Мужчинам обнимать мужчин на улицах в Чечне можно. А женщин, даже дочерей – нет. За шесть дней в Грозном я видел всего несколько прогуливавшихся пар, при этом за руки они естественно не держались. Разнополых групп тоже нет, похоже, что дружат и гуляют здесь только с друзьями своего пола. 

Наконец, мы нашли магазин с пивом. Выглядел он как ночные палатки в Подмосковье – зарешеченное окно в доме, откуда продает товары первой необходимости заспанная женщина. Мои новые друзья, в стельку пьяные, настояли на том, чтобы заплатить за мое пиво. Потом подошел еще один чеченец, отвел меня в сторону и попросил уходить дворами, а то ребята пьяные, и черт его знает, чего им надо. До моей улицы меня довела женщина, которая жаловалась на то, что из списков выборных куда-то пропал Явлинский, хороший человек. Она же не советовала гулять по ночам по городу – действительно, здесь хоть и спокойно, но с наступлением ночи как-то неприятно, на улицах остаются только мужчины, которые подозрительно на тебя косятся. Хотя мечеть очень красиво подсвечивается.  

За день до выборов мы пошли гулять в сумерках по Грозному и услышали шум со стадиона. Спросили у солдата, курившего около машины скорой помощи, что происходит. Мы ему не верили, но он настаивал, что идет концерт Юры Шатунова.

Правда, на тот момент петь он уже закончил – среди зрителей разыгрывали “Жигули”. Мент сказал нам, что билеты стоили штуку, и на немаленький стадион пришло всего человек 400. 

Центральный рынок, где раньше можно было купить всякую всячину и “аутентичные сувениры”, Кадыров недавно закрыл на реконструкцию. Правда, незаметно, чтобы большой ангар, где был рынок, перестраивался. Есть еще Новый рынок, но там нет почти ничего интересного – вроде Черкизова. Удивительно, но совсем нет символики с Кадыровым. Только пара больших портретов в раме.

А вот купить майку с Рамзаном или, например, кружку невозможно. Поэтому пришлось ограничиться учебником по истории Чечни 19 века, чеченскими сказками и сборником местной попсы. Еще искал на рынке местный деликатес – грецкий орех в меду. Но в продуктовом отделе только одна бабка торговала медом и предложила самому туда набросать орехов. Еще она пожаловалась, что торговать теперь негде, ведь Центральный закрыли. На улицах Кадыров торговать запретил, только кое-где продают вкуснейшие лепешки и пресную вареную кукурузу. 

Обычные машины не останавливаются, только такси. Мне объяснили: “Ну западло подвозить, я ж не таксист”. Когда я ехал из аэропорта (на летном поле всего два самолета, но сто метров от трапа до здания аэропорта приходится ехать на автобусе, хотя обычно в этих случаях можно просто дойти до входа самому. Местный пафос), то заплатил аж 400 рублей. Мы с таксистом обсудили тот факт, что он меня наебывает, но знакомство с городом всегда лучше начинать с такси, поэтому я согласился. Вообще-то из аэропорта до города идет маршрутка за 10 рублей. От Грозного до Гудермеса маршрутка стоит 50 рублей. Маршрутки вообще самый популярный вид транспорта в городе, автобусов или тем более троллейбусов нет. В общем, когда я ездил встречать на такси Олесю в аэропорт, это обошлось мне в 200 рублей, а такси по вызову в день отлета и вовсе в 100. 

Местные кафе – это две комнаты на первых этажах пятиэтажек. В одной готовят еду и принимают заказ, в другой стоят столы с клеенками, часто кабинки с шторками. Подают в основном узбекскую еду (лагман, плов, манты) и местный жижиг-галнаш (вареная баранина с клецками). Порции большие, стоит дешево. Правда, в первый день меня привезли в какое-то пафосное кафе недалеко от большой мечети, где я поел обычную европейскую еду по московским ценам. Было отвратительно. 

Площадь “Минутка” еще не достроена. Стоит огромное здание в лесах, но рядом плакат, из которого ясно, что скоро здесь будет город-сад. В Грозном вообще много зелени – везде ставят фонтаны, сажают деревья и канадскую траву. Правда, в этих скверах и парках никто не сидит и все это оставляет впечатление потемкинской деревни. На проспекте Кадырова есть кинотеатр – последний сеанс в 19:30, но касса закрыта уже в 6 и репертуар кинотеатра нигде не указан. 

Гостиница в Грозном пока одна – “Кавказ”. Это не тот старый “Кавказ”, а новый. Двухэтажное строение с 11 номерами. В номере есть душ, и телевизор, красные шторы и обои. Вечером запирают железную дверь, и нужно звонить, чтобы зайти. Стоит это для Грозного ого-го – 1500 за двухместный номер, и 800 за одноместный.

11/10 Гудермес, к сожалению, не сильно отличается от Грозного. Город во время войны вроде бы не пострадал, поскольку его сдали федералам без боя. Тем не менее, львиная доля зданий в Гудермесе тоже свежевыстроенные (только масштаб строительства поменьше), а потому ничем не примечательные.

В городе есть мечеть имени Джабраила Ямадаева (до постройки мечети в Грозном она была самая большая в Европе, хотя по масштабу их не сравнить) и пешеходная улица Ахмата Кадырова.

На ней стоят все главные учреждения города, включая боксерский клуб имени Рамзана Кадырова и золотую статую его отца в окружении флажков. Есть еще гостиница (тоже “Кавказ”. Даже не знаю, бывают ли в Чечне отели с другими названиями), причем на порядок солиднее, чем грозненская. Центральный рынок почему-то как и в Грозном ни хуя не работает.

Но главное, что есть в Гудермесе – это самый настоящий парк аттракционов с самым настоящим колесом обозрения на обычной площади. Правда, в субботу днем он почему-то был закрыт.

Мы расстроились, обошли площадь кругом и решили пообедать в кафе “Близняшки” с видом на колесо. 

В процессе поедания мантов, одноэтажное здание, где находится кафе, вдруг затрясло. Сначала я подумал, что это ветер. Через пару секунд тряска усилилась, и я удивился, что ветер пиздец какой сильный для безоблачного денька. Еще через несколько секунд, кафе куда-то поехало, хотя вроде бы дом нормальный, а не на колесиках. Со шкафа начали падать бутылки сока и пачки чая, недопитый чай разлился, а я все думал, что же происходит. Мои размышления прервала Олеся, которая в ультимативной форме предложила срочно съебаться на улицу. Пока я послушно съебывался, провел в голове анализ ситуации, вспоминая в каких случаях нужно срочно съебываться из здания, и меня вдруг осенило, что это же блядь землетрясение. Вместе с нами на улицу побежали, хозяин заведения и три школьницы, обедавшие в кафе. На улице уже было много народу: все звонили родственникам. Потом выяснилось, что погибло 13 человек, несколько сот зданий разрушено, а эпицентр был как раз неподалеку от Гудермеса. 

Впервые ощутить на себе землетрясение было круто. Я был уверен, что это баллов шесть по шкале Рихтера, но Олеся убедила меня, что оно не тянет и на два. “Полтора балла максимум. Можешь мне поверить, я постоянно пишу заметки про землетрясения”, – основательно заметила Олеся. Мне ничего не оставалось как ей поверить. А потом, когда мы ехали на маршрутке в Грозный, люди показывали пальцем на свежие трещины в зданиях и осыпавшуюся штукатурку на тротуарах. Все громко обсуждали что-то по-чеченски, но было понятно, что землетрясение. Сидевшая рядом со мной женщина кому-то рассказывала в трубку, что в больнице, где она работает, упали все шкафы, причем говорила на странной смеси чеченских и русских слов. Поскольку все в Чечне говорили, что на их памяти землетрясения такой силы здесь еще не было, может эта часть местного лексикона позабылась. 

Сразу после толчков мы решили поехать на кладбище, чтобы посмотреть на могилу Ямадаева. Таксист, который во время землетрясения сидел в машине и думал, что его машину раскачивают какие-то шутники, отвез нас на окраину города и высадил около кладбища, уверив, что мы можем спокойно зайти, так как там все равно никого нет. Как же!

Через несколько минут безуспешных поисков могилы мы оказались в компании человека в камуфляже с калашниковым наперевес.

За минуту до этого я заметил, что с кладбища открывается чудесный вид на оазис посреди пустыни. В низине стояло несколько дворцов, мечеть и нечто, напоминающее американские горке в Парке культуры, еще там был громадный искусственный водоем. Я догадался, что это резиденция Кадырова. Как удобно должно быть сесть здесь со снайперской винтовкой, подумал я.

Похоже, что охрана это понимала, поскольку когда мы вышли с кладбища, попрощались с охраной и направились по дороге обратно в Гудермес, мужчины с оружием пошли вместе с нами (могилу мы, кстати, нашли. Она ничем не отличалась от остальных. Цветов на могилах нет, только кое-где вокруг курганчика выложена плитка). Потом с нами поровнялась машина, и из нее вышло еще два охранника с оружием. Им тоже пришлось объяснить, что мы приехали просто посмотреть на могилу, и приехали на такси. 

- Что вы из Москвы только для этого ехали? – без всякой иронии спросил меня охранник

- Нет, выборы у вас.

- А что вообще в москве говорят? Кадырова подозревают?

- Ну разные есть версии, никто точно не знает, – мямлю я в ответ, поскольку говорить, что все сходятся именно на этом говорить здесь как-то не хочется

Мы идем дальше по пыльной дороге, я судорожно названиваю по оставленному таксистом телефону, но он сука упорно не берет. Отчаяние накрывает Олесю, руки ее дрожат. Охранники Кадырова пытаются ее успокоить ласковым словом, но получается не очень. За поворотом дороги нас ждут милиционер и чеченец в гражданском на гелендвагене. Мент проверяет у нас документы, диалог про кладбище повторяется третий раз. Мы уже прошли поворот на резиденцию, и слежку за нами снимают.

Тут я решаю сфотографировать резиденцию (раньше ни одной фотки не видел, и даже описания никогда не читал в СМИ). Достаю фотоаппарат, но Олеся чуть ли не бьет меня по рукам. “Ты что охуел снимать, нас сейчас здесь положат нахуй”, – говорит мне осторожная подруга. Я начинаю спорить, по ходу называя ее ссыклом. В итоге Олеся обижается всерьез, и только то обстоятельство, что мы в Чечне, и я ей, девушке в штанах и без платка, хотя какая, но опора, приводит к примирению. В общем в итоге последним мудаком оказался (кто бы сомневался) я, так как с Олесей я поссорился, а резиденцию так и не сфотографировал.  

Минут через двадцать ходьбы нас подбирают “сибирские чеченцы”, которые обратили внимание, что мы неместные. Не они одни.

12/10 На чеченских выборах мы работали не журналистами, а наблюдателями. Причем от местного КПРФ, начальника которого (в общем симпатичного человека) я накануне долго гнобил за отсутствие оппозиционности. Он мычал и краснел, а потом получил по заслугам – жалкие 0,30% голосов. 

Чтобы загладить вину, он предложил поработать наблюдателями, от чего мы отказываться не стали. Встали в воскресенье рано утром и пошли перекусить – предстоял тяжелый день. В кафе мы заказали по лагману и еще один жижиг-галнаш для Олеси. “Вас трое?”, – спросила участливая хозяйка кафе. Не почуяв подвоха, мы удивленно ответили “нет” и принялись ждать заказанную еду. Вскоре на столе появились два стакана бульона, две огромные тарелки лагмана и мощная порция вареной баранины с чем-то, напоминающим клецки. На участке в центре Грозного Олесю, пока я общался с редкими избирателями, кормила и председатель участковой комиссии. 

А потом мы приехали в 13-училище на окраине Грозного, где должны были работать наблюдателями на двух участках. В здании ПТУ сразу три участка, и ни на одном из них нет избирателей. “Обед, дневная молитва. Придут позже, а вы пока поешьте”, – советует мне глава моей участковой комиссии.  В общем через какое-то время мы с Олесей оказываемся за одним пластиковым столом с заместителем ректора училища и наблюдателем от “Единой России”. Там же, в столовой, находится избирательный участок.

Не успели мы познакомиться, а на столе уже появились принесенные женщиной в платке и со значком наблюдатель от “Патриотов России” вареная баранина, хлеб и овощи. Бровастый начальник ПТУ достал из-под стола завернутую в черный пакет бутылку водки. В общем через час я неверной походкой шел через всю территорию в туалет (несмотря на свежевыстроенные на месте развалин новые корпуса, туалет почему-то выполнен в стиле советский вокзал) и звонил Леченко. Заплетающимся языком я пожаловался ему на тяжелую судьбу корреспондента, он немного помычал и попрощался. 

За столом народу прибавлялось, пришло все имеющееся в округе начальство. Появилась и вторая бутылка водки. Большой чеченский человек лет сорока Руслан, вроде начальник всего избирательного округа, неожиданно затронул тему евреев.  Олеся, а потом и все собутыльники, осторожно посмотрели на меня. С трудом, но сошлись на том, что евреи в сущности тоже люди, хотя чеченцам, конечно, не чета. “Чеченцы воюют, а деньги же кто-то должен делать”, – заключил кто-то, уж не упомнить теперь (как и, к сожалению, многое другое).

Периодически я пытался что-то записывать, но на меня подозрительно косились, и я быстро оставил все попытки. Мы же не признавались, что мы журналисты, а стойко придерживались легенды. 

- Что ж вы, ребята, нашли в этой коммунистической идеологии? – спрашивают. Ответить нечего.

- Да нас просто попросили в местном отделении помочь, мы просто друзья Магамеда (глава отделения), – жалко оправдываемся мы.

Через час из Грозного посмотреть на нас, наблюдателей от КПРФ, приезжает член ТИКа. По всей видимости, от Компартии. Он долго рассказывает с блаженным лицом, как хорошо было при коммунизме, и что скоро мы еще победим. “Да все просрали в 96-м”, – говорю ему. Он не обижается, но очень быстро пьянеет. Потом Руслан его куда-то увозит, а вместо коммуниста привозит бутылку коньяка. 

Я стараюсь смотреть, не идут ли избиратели на участок. С моего места мне хорошо видно, хотя взгляд немного туманится. Избирателей нет. Я переодически подкалываю Руслана, он улыбается и отвечает дежурными шутками про евреев. Тем не менее, ему, по-моему, неуютно. Все менее уютно и мне. Продолжаем пить коньяк. Я смелею. “Мусульманам же нельзя пить. Это какие-то реформы ислама?”, – спрашиваю я. Следует шутка про евреев. 

Потом меня заставили говорить тост. Я уже хорошенько расслабился. “Вот я был в Грузии, а грузины славятся на весь Кавказ своей гостеприимностью и хлебосольностью! И вот… здесь, я сейчас вижу, что в Чечне дела с этим обстоят как минимум не хуже, а то и лучше!”, – сказал я и стал ждать апплодисментов. Но пришлось просто выпить.  Олеся тоже пьет, и видно, что Олеся уже хороша, поскольку много и громко смеется. Краем глаза замечаю, что Руслан тоже этим фактом заинтересовался. Но пока все в норме. Он рассказывает, что в Чечне нельзя обнимать не только женщин, но и дочерей. Сам он, похоже, этому правилу не следует. 

Избирателей все нет. Я понимаю, что их и не будет. Это понимают все, и ведут нас танцевать лезгинку. Сначала с заместителем ректора танцует Олеся. Пока она танцует, меня в сторонку отводит Руслан. “Есть мужской разговор”, – говорит.  Садимся в кресла, хуле делать.

- Слушай, такое дело. Мне Олеся понравилась. Уступишь ее мне?. Я опешил, живо представив продолжение этой истории. Хорошо еще, что тут, видимо, принято спрашивать разрешения у всех знакомых мужчин девушки. 

- Нет!, – говорю я то ли очень грозно, то ли наоборот, но почему-то продолжения беседы не последовало. Вместо этого, мне приходится танцевать лезгинку самому, причем дважды. Получается хуево, но именно в этот момент заканчиваются выборы, и начинают считать голоса, поэтому все яростно хлопают и кольцо не размыкают. 

Пока я мужественно слежу за подсчетом, Руслан предлагает Олесе ехать в ТИК. Она, быстро сориентировавшись, потупив глаза, отвечает: “Как Илья скажет”. На самом деле в это время все чеченцы забывают сосбственные законы и со мной уже практически не разговаривают, предпочитая решать все вопросы через Олесю. Тем не менее, Илья говорит твердое “нет”, и нас увозят на машине два вооруженных автоматчика.

Потом я еще две ночи ждал нежданных гостей, а Руслан периодически звонит Олесе и зовет ее в гости в Чечню.