В мае российских журналистов повезли в хлебосольный пресс-тур по Грузии. Каждый день по три-четыре раза стол трещал под обилием грузинской вкуснотищи. Тамадой на многочисленных застольях был новый посол в России Эроси Кицмаришвили. В Батуми в китайском ресторане на берегу моря Саакашвили перчил и без того безумно острый суп и рассказывал нам, как любит русскую культуру. Он был мил и обаятелен. Прошло три месяца, и в ночь на 8 августа грузинская армия начала поливать Цхинвали снарядами. Эроси теперь оппозиционер, посла Грузии в России больше нет и будет нескоро, а российские СМИ никак не могут забыть, как Саакашвили жует свой галстук.
8.08
Утром 8 августа стало окончательно ясно, что в Южной Осетии началась война. Тогда же стало понятно, что ехать нужно немедленно, ведь такое может и не повториться. Когда чуть позже стало известно, что Россия начинает ввод войск, у меня уже был в рюкзаке билет до Владикавказа на утренний субботний рейс. Билет купить удалось чудом.
Еще утром отправлять в Осетию меня не хотели. Рома сказал коротко: “нет”. На все варианты вопроса почему, отвечал тоже коротко: я так решил. Блядь, сказал я, стиснул зубы и кулаки и вышел из кабинета. Через пару часов Рома сжалился и разрешил ехать. “Правда, денег мы тебе не дадим”. Якобы в “Газете.Ru” заблокирован счет, гендиректор Котов делает ремонт, Рома едет в отпуск, а главред Михайлин и вовсе виновато улыбнулся, развел руками и оправдался тем, что ему как раз сегодня нужно отдать огромный долг маме. Полдня я обзванивал знакомых и собирал деньги по 3-5 тысяч. После десяти звонков стало ясно, что если необходимую сумму и удастся насобирать, то ночь придется провести в разъездах по Москве. В итоге выручила Маша и дала сразу тридцать штук.
Коллеги общались со мной как со смертником. Пристально смотрели в глаза, то и дело звали покурить, долго и со смыслом жали на прощанье руку. Параллельно пиздец в прямом смс-эфире из Брюгге устраивала Олеся. Ей тоже хотелось на войну, поэтому она хотела сдать билет и лететь из Амстердама во Владикавказ. Олесю послали на хуй все, начиная с главреда и кончая авиакомпанией. В итоге Олеся осталась завидовать по-черному в Амстердаме. “Не забудь отдать Артемьеву ключи”, – напутствовала она меня (ключи от квартиры она оставила, чтобы мне было где помыться).
Я, конечно, нервничал. Выпил на работе коньяка, поехал помыться, нажрался там нажрался вина и виски с мешавшим бордо со слезами Артемьевым и Соней. Глубокой ночью тихо пробрался домой, чтобы никого не разбудить, собрал рюкзак и лег спать.
9.08
На шум чайника ранним субботним утром на кухню вышла мама. Отхлебнув кофе, я предложил ей сесть напротив и рассказал, что через пару часов улетаю во Владикавказ. Мама опешила, но отговаривать, как я опасался, не стала. Пока мы с Барабановым докуривали по последней сигарете на московском воздухе мимо нас на каталке провезли труп. Путешествие начиналось до нельзя оптимистично.
В 91 году мне было семь лет, в 93 – девять. Хотя с тех времен остались рисунки, на которых я изображал как динозавров, так и Белый дом с танками, раньше вживую мне видеть их не приходилось. И вот по пути из бесланского аэропорта во Владикавказ я вижу несколько танков, неторопливо ползущих по обочине в сторону города. Когда мимо проезжает жигуленок, его накрывает пылью и облаком выхлопных газов от танка. На перекрестке танки и БМП сворачивают в сторону Цхинвали, судя по ржавому указателю.
Во Владикавказе мы заселились вдвоем в барабановский номер, и пошли общаться с местным журналистом. Пока мы ели вкуснейшие осетинские пироги, журналист рисовал нам карту южной осетии. Время бежало стремительно. В Цхинвали мы вечером не поехали: Барабанов не хотел – я не настоял.
Зато заехали к осетинским беженцам. Двадцать женщин с детьми поселили в интернат для глухонемых детей, они плачут, рассказывают о Цхинвали – но я не слушаю. Я курю во дворе, где усатый милиционер с калашниковым за спиной долго общается с беженками, вокруг него бегают малыши.
Проходит слух, что во Владик прилетел Путин, мы мчимся к зданию правительства, у входа в который уже толпа молодых людей без определенных занятий и признаков интеллекта на лице. Пробую выяснить у них, чего они ждут. Оказывается, что молодежь хочет ехать воевать, но оружия им не дают. Вдруг из дверей выходят охранники и пробегает Путин (я его не вижу, но Барабанов уверяет, что он был). Кортеж уезжает, а женщины начинают плакать. Они заходятся в истерике, кричат на милиционеров, требуют помочь братьям-осетинам на юге. У каждой в Цхинвали родственники. Они показывают смски, где рожтвенники пишут, что грузины в городе и кидают в подвалы гранаты, кто-то включает громкую связь, где женщина объясняет, что в Цхинвали все в порядке. Меня берет в оборот мужичок. По его версии, зверства грузин идут из старины, в прошлую войну грузины закопали осетин живьем, засунули осетин в трубу и заварили. Историй много, все они относятся к первой войне, и эти истории знает каждый осетин – я слышал их еще не раз.
Отходим в угол площади за минеральной водой. К нам подваливают двое, я инстинктивно засовываю руку в карман с деньгами и проталкиваю их поглубже. Решительно непонятно, чего парни хотят. В процессе разговоры выясняется, что они – ополченцы, которые только что приехали из Цхинвали, где стреляли по грузинам, а теперь едут обратно. На них лакированные туфли, но их не смущают несостыковки. Один их них говорит исключительно матом. Я устаю, но ребята даже не просят денег, они самозабвенно пиздят. Видимо, им хочется казаться героями в глазах заезжих журналистов.
Глубокой ночью во Владикавказ прорывается Миша Романов. Его грузинский “Град” застал в Цхинвали, и он два дня безуспешно пытался оттуда выбраться. Барабанов пошел его встречать, я остаюсь спать.
